«Засохшей крови коврик спущен
для Президента тонких губ…»
Александр Самарцев, «Инаугурация-2000».

Он не тайная книга
И не ацкий бином.
Он микроб или гнида? –
Вся дилемма лишь в том.

Назначенец Бориса
Поразительно прост.
Он шакал или крыса? –
Только в том и вопрос.

Царь Газпром, царь Полоний.
Глаз казенная муть.
От гэбни подполковник –
Только в этом и суть.

В центре наших гаданий –
Мелочь гнусная, клон,
Серый-серый каддафи
Без шитья и погон.

Вот бабка – противная, с бородавкой на верхней губе, согбенная, скрюченная, прижатая почти, и ведь не скажешь «к земле» – к весеннему, едва согретому солнцем, асфальту под тяжестью ярко-синего китайского рюкзака – лезет, пыхтя, в седьмой автобус; оттолкнула тебя, ещё рюкзаком своим нелепым задела, буркнула что-то себе под бородавчатую губу…

Не надо. Не отвечай! Что она тебе? Глянь – такой солнечный майский день вокруг, прям-таки, будто Невель твой родной, а никак не сырой, вечно простуженный и шмыгающий носом Петербург. Что она тебе? У тебя только смартфон в руке, да пара тетрадей в пакете с неудобочитаемой надписью «Перекрёсток» на нём. А у неё в рюкзаке?

А у неё в рюкзаке – та мёрзлая чёрная картошка с муринских полей Сорок Второго; та, за которую не чужие – свои могли пустить пулю в спину. Да ещё донести надо было, прокрасться мимо Кольки-инвалида с первого этажа, что дверь всё открытой держал и уж дважды пытался и пайку карточную отобрать, да и картошку вот ту же, с Мурина, что маме да сестре носила. Зря сестре носила. Не выжила сестра.

У неё в рюкзаке – та справка из Пятьдесят Шестого, та, над которой мама, нет, не плакала – всё уж из глаз за те восемь лет выплакалось – просто сидела, не шелохнувшись, час наверное; и, кажется, в тот час – не блокадой пережитой, а вот справкой этой – из Женщины превращённая в Старуху, сидела и смотрела куда-то, как бы в те северные дали, где и сама не бывала, да и не дай Бог кому побывать.

У неё в рюкзаке – та квартира из Семьдесят Девятого, двухкомнатная, в Купчине, на Димитрова, что должны, по всему, были ей дать. А не дали. То ли из-за того, что место работы не вовремя поменяла, то ли потому, что Василий, Василёк её, после десяти лет мытарств всё же дал ей развод, да так и получилось, что без него – семья мала и на двухкомнатную не тянет, а уж «однушку» и тоже не дали, времена изменились. А сколько было исхожено за квартиру эту двухкомнатную, сколько лет очередей, ожиданий. А на самой этой улице Димитрова даже и не побывала ни разу.

У неё в рюкзаке – та сберкнижка из Девяностого, вклад «Страховой», пять тысяч девятьсот сорок четыре рубля, не на себя, не на пресловутый «чёрный день» – на Сонечку, на её долгожданную свадьбу. И свадьба-то так и не наступила – в гражданском браке, говорит, живут, и деньги толстомордый очкарик, уже «премьером» тогда называли, забрал. Даже не поняла, как. Да и отчего – тоже не поняла.

У неё в рюкзаке – тот подарочный набор с постельным бельём в крупную розочку уже из Года Нынешнего, да пятьсот рублей от нового какого-то толстомордого Тю… или Ти… да бес его разберёт, только первую букву и запомнила, чтобы в БЕЛЮТЕНЕ не ошибиться. А и ошибиться-то не получилось бы, за два дня ей позвонили и сказали, что ей урну на дом доставят – по возрасту положено. Там и писать ничего не надо было, только голову зря забивала – Тю или Ти… А бельё хорошее, красивое. Себе-то уж и не надо такого, а Сонечке пригодится. Жаль, что Ти этот больно на толстомордого премьера из Девяностого похож. Или Тю…

Много чего у неё в рюкзаке. Да ты и сам почувствовал, она ж тебя им и толкнула. Утерпи, придержи своё «Да, блин, бабка!...» То место, куда она едет с этим своим нелепым синим китайским рюкзаком, для тебя ещё и на горизонте не появилось, и мрачный беспристрастный кондуктор, что когда-нибудь, быть может, таким же майским утром, не по-весеннему угрюмо вручит  тебе туда билет, ещё только во второй класс этой осенью пойдёт.

А сейчас Васильевский Остров заливает солнцем твой всего лишь девятнадцатый май, и ты едешь в «универ» – в тот самый Санкт-Петербургский Государственный, который один только и может называться Университетом средь десятков «универов»-нуворишей, налепленных из честных институтов в те «весёлые» Девяностые. И ты весел, и уже в предвкушении того, как после победы над злосчастной «вышкой» сядешь на Обводном в высокий междугородный автобус и поедешь в родной Невель, к маме. И в твоём, пока ещё даже тебе самому не видимом, не режущем тяжестью плечи, рюкзаке, из бабкиных тяжестей – только год нынешний. Только пятьсот рублей и бюллетень с тем самым Тю. Или Ти.

И нет пока в твоём рюкзаке Тяжкого Года Тысяча Девятьсот Девяностого. И нет Грустного Семьдесят Девятого. И Горького Пятьдесят Шестого. И Страшного Сорок Второго нет.

Пока.

Михаил Михайлов.

4 мая 2012 года.

Как запах горящей резины, как по небу – тягостный дым, змеящийся крик муэдзина вползает в Женеву и Рим. Спокойно, политкорректно среди недомолвок и лжи растет частокол минаретный, фанатики точат ножи. И кровью – пока что бараньей – без лишних движений и слов кропят благородные камни былых европейских основ. Свобода агрессии зверьей растет, накаляясь как зной, и брызжет мочой в Баптистерий Флоренции золотой. Нахлынула «сила живая», плодя наркоманию, грязь, столицы в ночи поджигая, насилуя, грабя, молясь… Свое понимание Бога сполна показали они расправой над Тео Ван Гогом и жаждой «священной войны». И жаждой справлять новоселье, ввалившись в чужие дома. Любимые дети Брюсселя – Европы позор и чума. Подернуты башни и стены туманом печали и сна. И память Лепанто и Вены трусливо запрещена. Европа, хребтом извиваясь, пасуя и падая ниц, лишь пестует в хищнике ярость и множит «тулузских убийц». В удавке предательских правил великих народов семья. И только далекий Израиль занес наконечник копья. Спасая Европу-болото, стоит против многих один, с Иудиным Львом на воротах Израиль – страна-паладин. И этому воину в спину уж многие годы подряд, как урки, «друзья Палестины» заточку всадить норовят. Вот Грасс, исходя словесами, наносит посильный урон. Тебя бы в Сдерот, под «Кассамы», в полуденный белый Хеврон, в еврейскую глушь на ночевку – хранить поселенческий кров, руками сжимая винтовку и пулей встречая врагов! Не скрою, внушает волненье страна, где девчонка-солдат спешит на шаббат в увольненье, неся за спиной автомат. Без страха прослыть сионистом, себе указую: смотри! Там битвы решающей выступ, там Запад на кромке зари! Там наши Лепанто и Вена вершатся в огне и крови…

Мне снится такая вот сцена: мочи ядовитая пена ползет из фонтана Треви.

------------------------------------------------------------------------------------------------
Примечания

И брызжет мочой в Баптистерий Флоренции золотой - речь о факте, о котором рассказывает Ориана Фаллачи в своей книге «Ярость и гордость»: мусульманские мигранты, жившие в палатке возле Флорентийского Баптистерия Сан-Джованни, демонстративно мочились на его знаменитые двери эпохи Возрождения.

И память Лепанто и Вены…Битва при Лепанто – морское сражение между объединенными силами Европы и флотом Османской империи, закончившееся полным разгромом последней (1571). Вена – Венская битва, разгром армии Османской империи польско-австро-германскими войсками под командованием короля Яна Собеского (1683).

С Иудиным Львом на воротах – речь о гербе Иерусалима, символизирующем «храбрость рода Иуды, стоявшего во главе племён Иудеи и получившего во владение Землю Иерусалима».

Тебя  бы в Сдерот,  под «Кассамы»  - самодельные  ракеты класса «земля-земля», применяемые исламскими террористами против мирного населения израильских городов.

Ползет из фонтана Треви - фонтан Треви или, как говорят в массовом туристском обиходе, Треви – знаменитый римский фонтан, одно из самых пленительных мест в Риме.

--------------------------------------------------------------------------------------------------------------------
Стихи Алексея Широпаева. Ссылка обязательна.

Это охрененно, я считаю. Тот текст, который я услышал в ролике:

Текст песни является гибридом между оригинальной каталонской версией и её польской адаптацией. См. варианты перевода в блоге Натальи Горбаневской.

В горниле библейского зноя,
Кипой отражая зенит,
Шагает мужик с кобурою –
Особой породы семит.

Одетый в ковбойку и джинсы,
Похож на пророка с икон,
Он полон полуденной жизни,
В себе перейдя Рубикон.

Он силы народной частица,
И в участи слиты одной
Мозоли горячей десницы
И холод «беретты» родной.

Плечом поправляя рюкзак,
Спешит он к родимым пенатам,
Где плуг с боевым автоматом
В бытийный сплетается знак.
Он едет к багряным закатам,
К восходам лучисто-крылатым –
Израильский вольный казак.

Он едет, чтоб потом и кровью
Удобрилась каждая пядь.
Чтоб, землю возделав с любовью,
Оружие класть в изголовье,
А завтра – с оружием встать.

Он почвы хозяин от Бога,
А кровь его – вроде залога,
И этот завет не разъять.

Простор под такими руками –
Колосья, источники, камни –
Былую обрел благодать.

Не сгинуть еврею, не спиться.
Бывает, порой и не спится:
Из мрака крадется топор.
И смотрит Израиль в упор
Во тьму, будто в маску убийцы,
Рукой согревая затвор.

.....Допрос проводится, естественно, на узбекском языке. С участием переводчика. На великомогучем доярка ни бум-бум. 
-  Ты на сессиях-то как понимала, за что голосуешь? 
-  А нам старший показывал, когда руки поднимать.
-  А пипку с переводом ты в ухо не вставляла? 
Молчание. 
За несколько лет до собственного воцарения в зале БКД я определился. Что не хочу страны с такими законодателями. .....

... Только не может из всего нынешнего получиться «новая россия». Не из чего получаться. В какой кислодрищенск ни переводи столицу из зажиревшей Москвы. ...
(читать полностью здесьhttp://publicpost.ru/blog/id/7466/)